Чтобы сразу предупредить нежелательные ассоциации, связанные с вынесенными в заглавие словами «негативный контекст», хочу заметить, что речь идет о следующем: категорический императив Иммануила Канта приобретает предметность, контекстуальную определенность, а тем самым и практическую действенность в качестве запрета. Это и есть основная идея доклада.
В отличие от современных этиков, по крайней мере, от отечественных, Кант вообще не задается вопросом, что такое мораль. Этот вопрос является для него совершенно очевидным. Его интересует только то, как мораль возможна, что составляет подлинную философскую проблему, настоящую антиномию чистого практического разума. Однако вопрос о возможности морали становится теоретической проблемой только в том случае, если понимать под моралью то, что понимал под нею Кант и что, с его точки зрения, понимает каждый, кто сколько-нибудь серьезно относится к этому понятию.
В «Основоположении к метафизике нравов» (я буду опираться только на это произведение, имея в виду, что во всех последующих Кант только развивал, дополнял, но не изменял, то, что было сказано в этом его первом и, на мой взгляд, главном этическом сочинении) уже в предисловии мы читаем: «Каждому необходимо согласиться с тем, что закон, если он должен иметь значимость моральную, т.е. как основа обязательности, сопровождается абсолютной необходимостью». [1] В качестве примера тут же приводится норма «не лги». Кант исходит из того, что специфическим признаком нравственности, ее опознавательным знаком является безусловная необходимость. В различных понятиях, представленных в нравственном познании (в том числе обыденном), есть только то общее, что они исходят из идеи, согласно которой нравственная обязательность обладает абсолютной необходимостью. Следовательно, корректно определить нравственность – значит адекватно расшифровать, точно сформулировать данную идею. Этим Кант и занимается, начиная со знаменитой фразы основного текста своего труда, в которой он фиксирует, что нигде в мире, и нигде вне него не существует, более того, нельзя даже помыслить какое-либо добро (добро без ограничения), кроме доброй воли. Добрая воля, рассмотренная в качестве самодостаточного субъективного основания действия есть долг. Добрая воля и долг, соединенные вместе, означают способность разумной воли действовать не просто законосообразно, а согласно представлению о законах, т.е. быть самой для себя законом. Это и есть полное описание нравственного закона.
Нравственный закон, поскольку он является законом человеческой , точнее, человечески ограниченной воли, на которую оказывает воздействие не только разум, но и еще и склонности, имеет вид категорического императива. Категорический императив в наиболее обобщенном виде гласит: «Поступай по такой максиме, которая в то же время может сама сделаться всеобщим законом» (193). Это и есть формула абсолютно доброй воли. Ничего другого, кроме автономии, т.е. кроме способности максим делать самих себя всеобщим законом, понятие доброй воли не означает.
Свою аналитическую работу по определению нравственности, Кант завершает тем же, с чего он ее начал, указанием на то, что он ничего нового здесь не открывает: «Мы только показали путем развития находящегося во всеобщем употреблении понятия нравственности, что автономия воли привязана к нему неизбежным образом, или, скорее, лежит в его основе» (217-219). Кант, как известно, принял утверждение одного рецензента, что он не открыл новый принцип моральности, а дал лишь его новую формулировку. Он только очистил, отшлифовал и в первозданном блеске представил то понятие нравственности, которое заключено в сознании каждого, для кого она есть нечто действительное.
Исследование того, как возможна нравственность в качестве категорического императива, имеет два существенных аспекта.
Во-первых, как возможно ее обосновать? Трудность здесь заключается в следующем. Обоснование необходимости чего-либо предполагает выделение условия, при котором и под которым существует или может существовать то, необходимость чего мы хотим обосновать. Но как это сделать, как подвести условие под императив, который мы считаем безусловным? Кант, как известно, зафиксировал эту проблему (трудность) как неразрешимую. Самое большое, что здесь возможно – это постичь непостижимость нравственного закона в его категоричности, безусловности, абсолютной необходимости.
Во-вторых, как возможно ее осуществление в человеческом опыте; переход от безусловного закона к условным действиям людей. Дело в том, что категорический императив задает форму поступков, совершенно отвлекаясь, вынося за скобку их материю. В строгом смысле слова моральными могли бы быть поступки, состоящие из одной формы, являющееся выражением святой воли, понимая под ней волю, испытывающую влияние одного лишь разума. Человеческие поступки, однако, таковыми быть не могут, они всегда материальны, содержательны, обусловлены особенной психологией того, кто действует, и особенными обстоятельствами, в которых он действует. Кант, разумеется, это ясно осознает. Он неоднократно и недвусмысленно заявляет, что долг никак не зависит от возможности его осуществления. Стоики доказательство добродетели видели в том, что были такие добродетельные люди как Сократ, Антисфен, Диоген. По Канту добродетель не нуждается даже в таких доказательствах. Да их и не существует. Не нужно, говорит он, быть врагом добродетели, а достаточно быть только хладнокровным наблюдателем, чтобы сомневаться в том, была ли действительно когда-либо в мире истинная добродетель. Кант не знает примеров долга и думает, что, может быть, мир никогда и не давал их (этические тексты Канта, среди прочего, отличаются от текстов других философов-моралистов тем, что в них нет героических образцов, исторических примеров для подражания).
Поскольку нравственный закон безусловен, обладает абсолютной необходимостью, постольку он равен самому себе, герметичен, непроницаем, закрыт со всех сторон. Его нельзя ни из чего вывести, и он не может ни во что перейти. Однако, если вопрос о происхождении нравственного закона можно было оставить без ответа, зафиксировать его как превышающий компетенции разума, то от вопроса о нисхождении нравственного закона, его действенности, перехода в поступок нельзя было отделаться таким образом. Это бы означало, что нравственный закон, став безусловным, перестал быть нравственным. Нравственность не существует вне ответственных поступков. Кант прекрасно понимает, что вопрос о действенности нравственного закона он не может оставить в подвешенном состоянии. Ведь люди, как отметил еще Аристотель, изучают этику не для того, чтобы знать, что такое добродетель, а для того, чтобы быть добродетельными. Как же Кант выходит из этой трудности?
Кант исходит из идеи, согласно которой нравственная детерминация и природная детерминация поведения разворачиваются в разных плоскостях. Они не могут соприкасаться, переходить друг в друга. Максимальное соответствие, которое здесь возможно, достигается тогда, когда они действуют параллельно. Есть только один нравственный мотив – долг. Долг есть необходимость действия из одного лишь уважения к нравственному закону. При этом действие может считаться нравственным не тогда, когда оно по факту совпадает с долгом, а тогда только, когда оно совершается ради долга. Культивировать нравственность означает культивировать способность руководствоваться требованиями долга.
Так как поступок в его конкретном содержании, имея в виду и его максимы и его внешний рисунок, подчинен природной детерминации, при том подчинен ей до такой степени полно, что его в принципе можно расчитать с такой же точностью с какой расчитываются лунные затмения, то долг обнаруживает себя по ту сторону природной детерминации, как иной взгляд на тот же поступок. Долг обнаруживает себя как оценка поступка в той части, в какой он зависит от сознательной воли самого действующего индивида, т.е. оценка максим воли, лежащих в основании поступка с точки зрения их соответствия нравственному закону. Долг обязывает «Смотреть на себя во всех максимах своей воли как на всеобще-законодательствующее, чтобы с этой точки зрения оценивать самого себя и свои действия» (181). Долг – это другой взгляд человека на самого себя, обнаруживающийся в автономности нравственной оценки. И если даже индивид в силу необходимости становится убийцей, то в силу автономности нравственного суждения он сохраняет способность квалифицировать свое поведение как злодейство; так поступая и так оценивая, он смотрит на вещи с совершенно разных точек зрения.
Долг как другая точка зрения, другая перспектива поведения есть нечто другое, противоположное, чем взгляд и перспектива всех остальных, эмпирически (природно, социально и психологически) обусловленных и себялюбиво ориентированных максим поведения. Он сам по себе свидетельствует о чистоте человеческой воли. Воля ведь потому и тогда именуется чистой, когда она чиста от себялюбивых, утилитарных соображений. Вопрос о том, как нравственный закон обнаруживает свою действенность в человеческом поведении не более правомерен и даже, я бы сказал, не более труден, чем вопрос о том, как в нем обнаруживает свою действенность природа. Долг столь же органичен человеческой воле как и себялюбие. Долг есть результат воздействия разума на волю и свидетельствует о всеобщности, родовой сущности индивида, себялюбие есть результат воздействия на волю склонностей и свидетельствует об особенной природе индивида. Вопрос о действенности нравственного закона, о том, как он работает в человеческом опыте, есть не столько этико-педагогическая проблема, сколько проблема этико-эпистемологическая. Это в первую очередь вопрос не о том, как быть нравственным, а том, что значит быть нравственным.
Категорический императив, предписывая безусловное следование долгу, содержит вместе с тем формулу, позволяющую идентифицировать его. Соответствие максимы воли того или иного действия долгу устанавливается в мысленном эксперименте, в ходе которого максима воли испытывается на предмет того, способна ли она стать всеобщим законом или нет. Максиму воли надо помыслить общезначимой. Она соответствует долгу в том случае, если возведенная во всеобщий закон, она не противоречит самой себе, т.е. не отрицает себя. Прекрасным примером такого мысленного эксперимента является случай с человеком, который хочет взять деньги в депозит под честное слово вернуть их, хотя он точно знает, что вернуть их не сможет. Это правило давать ложное обещание, если бы оно стало всеобщим, уничтожило бы само себя, ибо никто бы не стал верить обещаниям и, следовательно, не поверили бы и исходному обещанию вернуть долг.
Испытание на всеобщность удостоверяет сообразность долгу. Но это еще не доказывает, что действие совершается ради долга. Чтобы идентифицировать долга в качестве автономного мотива, надо установить, могло ли бы это действие иметь место в царстве целей, где долг является единственным мотивом. Для этого надо ответить себе на вопрос, совершил ли бы я действие, если бы у меня не было никакой выгоды в нем, если бы меня не побуждало к нему ничто, кроме долга. Т.е. надо вычесть из мотивации действия все, кроме долга. И только при положительном ответе, и только в том случае, если я принимаю действие ради него самого, вопреки какой-либо сопряженной с ним выгоде для меня, только в этом случае можно говорить, что оно совершается ради долга. Так, если, например, торговец торгует честно и одновременно с выгодой для себя, то его поведение сообразно долгу. Чтобы узнать, может ли оно считаться поведением ради долга, надо удостовериться стал ли бы торговец вести дела честно и в том случае, если бы они не были сопряжены с выгодой.
Таковы два основных типа предлагаемых Кантом мысленных экспериментов. Первый из них основан на логическом воображении. Второй на этической фантазии. Они призваны идентифицировать мотив долга и выдержаны в сослагательном наклонении. Речь идет о знаменитом « als ob » Канта, играющем в его этике не менее значительную роль, чем сама категоричность нравственного императива. Сослагательная модальность означает, по крайней мере, две очень важные для понимания возможности морали вещи. Во-первых, нравственность дана не как факт, а как задача, императив, обязанность, не как то, что есть, а как то, что должно быть. Это означает, что она в своей действенности может быть только помыслена, осуществлена в идеальном эксперименте, а не реальном опыте. Во-вторых, нравственный закон представляет собой автономию воли не только в том смысле, что он учреждается данной разумной волей, но и в том смысле, что он ей же и адресован. Категорический императив предназначен не для того, чтобы безнравственного человека сделать нравственным, его цель иная – сказать человеку, желающему быть нравственным, как это можно сделать. Он предполагает в качестве субъекта того, кто стремится в своих нравственных устремлениях быть последовательным и честным. Поэтому в его случае сослагательная модальность мысленного эксперимента, призванная удостоверить наличие мотива долга, является приобщенным моментом повелительной модальности следования ему.
Долг не отменяет другие – внеморальные – максимы воли. Но он ограничивает их. Нравственную санкцию получают те действия, максимы которых не противоречат долгу и которые следовало бы совершить в силу одного лишь долга. Хотя категорический императив имеет позитивную формулировку и предписывает поступать согласно тем максимам, которые выдержали в ходе описанных выше мысленных экспериментов испытание на всеобщность, тем не менее его регулятивная действенность является негативной в том смысле, что он ограничивает поведение только этими максимами. Кант недвусмысленно высказывается о том, что регулятивная действенность категорического императива состоит в ограничивающем воздействии на поведение. Он говорит об этом применительно ко всем трем его основным формулировкам. Применительно к первой: «Всеобщая значимость нашей максимы как закона должна быть ограничивающим условием наших действий» (231). Применительно ко второй: «Разумное существо как цель по своей природе, следовательно, как цель сама по себе, должно служить каждой максиме ограничивающим условием всех только относительных и призванных целей» (191). Применительно к третьей формулировке: любая «Зависимая воля нуждалась бы еще в другом законе, который ограничил бы интерес ее себялюбия условием пригодности его быть всеобщим законом» (179).
Ограничивающее воздействие категорического императива означает, что налагается запрет на максимы воли, которые не умещаются в его пространство. И то, что Кант говорит о третьей его формулировке, выражая саму суть категорического императива, исчерпывающе характеризует степень и механизм его действенности в целом: «По этому принципу будут отвергнуты все максимы, которые не могут совместиться с собственным всеобщим законодательством воли» (175).
Таким образом, вопрос о действенности, регулирующем воздействии категорического императива на поведение можно было бы считать принципиально решенным, если бы не одно «Но». Дело в том, что ограничение поведения условием его совместимости с общезначимостью нравственного закона, предполагает ответ на вопрос, могло ли то или иное действие быть совершено по одному мотиву долга, т.е. и в том случае, если бы к нему не побуждали никакие эмпирически обусловленные максимы воли. Чтобы действовать ради долга, надо знать, что есть долг, надо точно идентифицировать соответствующие душевные состояния. Но именно это невозможно.
Раньше мы уже говорили, что может никогда не было ни одного бесспорного действия ради долга. Больше того. Не существует не только самих действий, но, как мы читаем у Канта, «нельзя даже привести никаких надежных примеров настроения действовать из чистого долга» (99). Оказывается, как ни чисти волю от ее себялюбивых максим, как не пропускай ее через чистилища мысленных экспериментов, все равно исключить из воли все чувственные мотивы, вычистить ее до блеска одного лишь долга невозможно. «Стоит только ближе всмотреться в мечтания и стремления людей, как мы всюду натолкнемся на их любезное Я, которое всегда бросается в глаза» (103). Если долг невозможен даже как настроение, то под вопросом оказывается весть регулятивный механизм категорического императива. Это относится также к логической процедуре испытания максим воли на всеобщность, поскольку эта процедура является самоиспытанием этих максим. Нравственное законодательство в отличие от природного, да и от юридического естьзамозаконодательство. Надеятся на последовательное мышление индивида в данном случае нельзя по той же причине, по какой считается, что человек не может быть судьей в своем общественном деле. Чтобы открыть противоречие в воле, ее необходимо рассматривать исключительно как разумную волю, но именно этого невозможно достигнуть, ибо человеческая воля наряду с тем, что она разумна, аффицирована также склонностями, от которых, как признает сам Кант, невозможно полностью отвлечься. В случае моральных решений склонности могут оказывать деформирующее воздействие на последовательность мысли. Даже те примеры противоречивых максим воли, которые обработаны в такой совершенной логической машине как голова самого Канта, не являются полностью безупречными. Это относится, в частности, к примеру с человеком, который хочет лишить себя жизни из себялюбия, так как ее сохранение грозит ему больше несчастьями, чем обещает приятностей. Эта максима, по мнению Канта, не может стать всеобщим законом, ибо если бы законом природы было бы разрушать жизнь посредством того же побуждения, которое предназначено для ее поддержания, то природа противоречила бы самой себе и не могла существовать как природа. Разве в данном случае невозможно другое рассуждение, которому последовал, в частности, Зенон из Кития?! Как рассказывает Диоген Лаэртский, престарелый Зенон, уходя с занятий споткнулся и сломал себе палец. В этом он увидел знак того, что ему пора уходить из жизни, и он тут же постучав рукой о землю, произнес поэтическую строчку: «Иду, иду я: Зачем зовешь?» и умер, задержав дыхание. В данном случае сработала другая логика: если природа нуждается в наших сознательных усилиях для поддержания жизни, почему она не может нуждаться в них для ее окончания?! Рассуждение Зенона столь же качественно, как и рассуждение Канта. Различие между ними заключается в том, что один считает самоубийство нравственно приемлемым, а другой – нет. Но это лишь означает, что здесь не нравственная позиция вытекает из логического рассуждения, а, напротив, логическое рассуждение вытекает из нравственной позиции.
Кант, как известно, тщательно и последовательно отделяет этику от антропологии и психологии. Нравственный закон предзадан миру нравов исключительно априорно, предзадан в качестве путеводной нити, компаса, верховного принципа правильной оценки. Однако, если при формулировании нравственного закона удается удержаться на априорной высоте, то при его применении в собственном образе жизни человек не может полностью освободиться от психологии. Зафиксировав этот момент, Кант делает еще один шаг – шаг, который был читателями и исследователями замечен, но воспринят в основном с внешне-шокирующей стороны и до настоящего времени в своей теоретической глубине и нормативной значимости еще полностью не оценен.
Чтобы добиться максимально возможной чистоты моральных решений, Кант предлагает при их приятии не просто отвлекаться от чувственных мотивов, а активно противопоставлять их чувственным мотивам. Мы находим у него усиленный вариант мысленного эксперимента, когда требуется получить ответ на вопрос о том, мог ли бы человек нравственно санкционировать то или иное действие не помимо чувственных мотивов, а вопреки им. Повиноваться закону вопреки склонностям, в ущерб им – вот показатель более всего соответствующий мотиву долга. Мало понимать, что ничего в нравственном смысле не следует ждать от склонностей. Надо идти дальше, до осознания того, что «все эмпирическое ... в высшей степени вредно для чистоты самих нравов» (159). И в реальном опыте жизни внутреннее достоинство долга обнаруживается полнее в ситуациях, когда он утверждает себя через противостояние склонностям, превозмогая их, с ущербом для них, когда, скажем благотворит не в качестве друга человека, по сердобольности или иным альтруистическим чувствам, а тогда, когда чужая беда вообще не трогает и действие благотворительности совершается исключительно по долгу. Именно с таким благотворением по долгу, которое осуществятся вопреки естественному и неодолимому отвращению, мы, согласно, Канту, имеем дело в случае евангельской заповеди любви к врагам. Настоящая любовь, полагает он, имеет место там, где любят того, кого хочется убить. Такая позиция философа, как известно, высмеяна в широко распространенной язвительной эпиграмме Шиллера. Эта линия критики этики Канта стала едва ли не основной вплоть до настоящего времени. Кант, конечно, не призывал культивировать отвращение к склонностям. Он признавал их притязания вполне справедливыми, а по суммарной силе соразмерными долгу. Более того, свойственное его этике акцентированное разведение долга и склонностей можно интерпретировать как специфическую форму эмансипации человеческой чувственности от прямого и жесткого диктата моральных норм. Но тем не менее Критику Шиллера нельзя считать надуманной. Она была скорее поверхностной. Кант и в самом деле особо выделял ситуации, когда нравственные решения принимаются вопреки склонностям, считая их нравственно показательными и с точки зрения идентификации мотива долга наиболее чистыми. И здесь он был совершенно прав. Его можно было бы упрекнуть не в том, что он возвысил ситуации, когда долг утверждает себя вопреки склонностям, а в том, что он не пошел в этом направлении еще дольше до нравственной апологии ситуаций, когда долг не просто противостоит склонностям, а отменяет их.
Нравственный закон отделяет пространство собственно человеческого существования (человечности) от природного. Его назначение состоит именно в том, чтобы провести границу, отделить одно от другого. Достигается это тем, что действия, которые могут сосуществовать с нравственным законом и только они считаются дозволенными, а действия, которые с ними не согласуются – не дозволенными. Кант свои основные усилия направил на описание условий дозволенности действий, что, в частности, отразилось в позитивной формулировке категорического императива. При этом он столкнулся с тем, что в случае таких действий мотив долга невозможно отчленить от эмпирически обусловленных максим воли. Обратившись к действиям, где долг противостоит склонностям, Кант стал исследовать природу недозволенных действий. Их принципиальное отличие от дозволенных действий состоит в том, что в них мотив долга выражен в более чистом и адекватном виде, чем в дозволенных действиях.
Дальнейшее движение этической мысли в том направлении, которое задано категорическим императивом, могло состоять в обосновании понятия негативного поступка. Негативный поступок есть поступок, который не совершается в силу того, что он не согласуется с нравственным законом, т.е. в силу нравственного запрета. Нравственный запрет блокирует те мотивы, которые толкают индивида к соответствующему поступку, не дает им перейти в действие, в результате чего сам запрет становится единственной причиной того, что этот поступок не состоялся. Мотив долга есть единственная максима негативного поступка. Наиболее полно всесторонне осмысленным в сочинениях Канта, примером таких поступков является запрет на ложь, ложные обещания, ложное свидетельство, ложное суждение. Не только этот пример, но большинство примеров, приводимых Кантом, являются негативными, точно также как большинство его нормативно нагруженных разъяснений категорического императива имеет форму запретов. Когда под этим углом читаешь этические тексты Канта, то удивляешься как часто там встречаются утверждения с отрицательной частицей «не» – также часто как и предложения с условной частицей «бы». Впрочем одно связано с другим: ведь сослагательное наклонение переводится в изъявительное с обратным знаком. Когда, например, говорится «Я хотел бы быть там-то», то это означает, что я на самом деле там не нахожусь, или, когда Кант говорит, что максимы должны выбирать так, как если бы они имели значение всеобщих законов, то это означает, что фактически они такого значения не имеют.
Негативное прочтение категорического императива Канта не только более точно отражает его суть, но и более органично вписывает его в реальную историю мировой культуры, в которой мораль, начиная с древних кодексов, по преимуществу выступала именно в форме запретов. Кроме того, оно дает более перспективное направление для решения этико-педагогических проблем, связанных с вопросом о том, как нравственный закон может быть переведен в конкретные практические правила, а именно, ориентирует этико-нормативную мысль и нравственную волю прежде всего на то, чего не следует делать.
[1] И.Кант. Основоположение к метафизике нравов // Сочинения в 4-х томах на немецком и русском языках. Подготовлены к изданию Н.Мотрошиловой и Б.Тушлингом. Т. III . Подготовлен к изданию Э.Соловьевым, А.Судаковым, Б.Тушлингом, У.Фогелем. М., 1997. С.47.
Далее ссылки на это издание будут даваться в тексте указанием страниц.